Окончание. Начало здесь.

Царь справедливо рассудил, что если бы вояки умышляли напасть, то вряд ли стали  бы предупреждать об этом стуком. А посему выпустил на разборку царицу, отрядив для поддержки почти всех дворцовых гвардейцев. У нас дама знатная, у Вас кавалеры видные – всё легче столковаться. Так оно и получилось.

Царица вышла на крыльцо, прикрываема гвардейцами с могучего тылу, обвела взором неведомых вояк, почему-то всех как один мокрых, будто давеча искупались в море, причём прямо в доспехах, и молвила:

- Ну, с чем пожаловали, гости дорогие?

Завидев Василису, дюжий ратник с густой чёрной бородой до пояса, стоявший перед строем, выпятил колесом грудь, щёлкнул каблуками, отдал честь и ретиво отрапортовал:

- Его величества царя морского Посейдона Четырнадцатого лейб-гвардии второго пехотного полка поручик Черномор к вашим услугам, сударыня! – и после небольшой паузы, - Покорнейше прошу прощения, что не в силах распознать Ваших знаков отличия. С кем имею честь?

- Царица я, - представилась матушка, с нескрываемым интересом разглядывая бравого воина.

Который, в свою очередь, бухнулся на колено, склонил голову и глухо произнёс:

- Виноват-с, Ваше Величество, не признал-с, потому в первый раз мы в Ваших владениях. Как прикажете Вас звать-величать-с?

- Зовите Василисою, как меня батюшка нарёк, - широко улыбнулась царица. – Да вставайте же, поручик, негоже нам беседовать таким манером.

Осчастливленный Черномор стоял теперь ещё более прямо, нежели это вообще возможно, и буквально поедал царицу глазами. И всё морское войско занималось тем же, так что царь Салтан преисполнился с одной стороны гордости за супругу, а с другой  - жгучей ревности из-за неё же.

- Господин Черномор, не изволите ли сообщить, что у Вас за дело, али поручение? – прервала несколько затянувшуюся паузу Василиса.

Ну, вот и готов новый рассказ. Правда, это вовсе не то, что я обещал, и над чем продолжаю потихоньку работать. Просто пришла на днях в голову идея, которую я решил срочно записать. Потому что давно заметил за собой такую особенность: ежели помариновать подольше даже самую распрекрасную задумку, то интерес к ней на фиг теряется. После чего ни о каком писательстве речь уже не идёт. Видимо это мой недостаток: мне трудно откладывать писанину и возвращаться к ней по собственному желанию…

Вы слышали когда-нибудь, как белка грызёт орешки? Вжик-вжик, хруп-хруп, крак-крак… Вот Вам сказка про белку царя Салтана.

Как-то раз отправился царь Салтан с очередным дружественным визитом в соседнее герцогство Курвляндское. А по правде говоря, бухать поехал к родичу, ибо на курвляндском троне сидел в ту пору двоюродный брат Салтана, некий Гвидон. Благо ехать недалеко: от столицы до столицы всего два денька пути, и это ежели лошадей не сильно погонять. Ну вот, на третий день визита, когда оба монарха уже основательно нагрузились, начав с бражки и медовухи и постепенно добравшись до напитков гораздо более крепких, решил Гвидон удивить родственника.

Потащил его в подвал казначейства и небрежно приказал вечно угрюмым охранникам-стрельцам отворить дверь бронированную толщиной в аршин. После чего, цепко держась за стену, продемонстрировал Салтану диковинку. В комнатке-сейфе на столике, покрытом чёрной парчой, стояла клетка из серебристого металла. В той клетке сидел зверёк, видом схожий с обыкновенной белкой, да орех грыз, как оно белкам и положено. Вжик-вжик, хруп-хруп, крак-крак… Поглядел Салтан на это дело, и спрашивает:

Как-то раз один царь решил отправиться на охоту. Позвал он своего верного слугу и велел первым делом привести из царских конюшен лучшего коня. Приводит ему слуга коня. Ухоженный, красивый, сильный, гордый! А царь смотрит и кривится:

- Это что за конь такой? Обыкновенный, совсем не царский. Хочу другого, особенного!

Снова пошёл слуга в конюшни и привёл любимого царского скакуна, который недавно охромел на одну ногу. Увидел его царь, совсем разгневался:

- Ты что, погубить меня задумал?! Я же с этого коня упаду! Три ноги маловато будет! Сейчас же достань мне необыкновенного коня! А не то сделаю тебе секир-башка даже без завтрака!

Пошёл слуга в третий раз, только не в конюшни, а прямо во дворец. И взял у престарелой царской мамки деревянную лошадку на колёсиках, на которой царь в детстве гарцевал. Увидел царь свою старенькую лошадку и обрадовался, уселся на неё и ну саблей махать! Потом велел запрячь того коня, которого слуга привёл первым, в эту лошадку, и поехал на охоту. А верного слугу в награду сделал директором фабрики игрушек.

В одном далёком лесу жил-поживал медведь гризли по прозванию Василий. И было у него три бочки мёда. Старшая бочка была умная да послушная. Она всегда давала медведю кушать столько мёда, сколько тому хотелось. И хотя иногда Василий объедался так, что не хотелось уже ничего, даже подраться, эту бочку он любил больше всех остальных.

Средняя бочка была задумчивая. Когда она попадалась Василию на глаза, то давала похлебать мёда. Но чаще всего сидела в глубоком колодце и считала звёзды. Эту бочку медведь недолюбливал и за глаза называл «профессором» или «ботаником».

А младшая бочка была дура пустая. То есть, почти пустая. В ней жил одинокий муравей Панкрат и хранил свои запасы воблы в количестве трёх штук на чёрный день. Панкрата изгнали из муравейника за вольнодумство. Он проповедовал идею множественной обитаемой вселенной и утверждал, что существуют другие населённые муравейники.

Младшую бочку с Панкратом Василий ненавидел, но тронуть боялся, чтобы не прослыть противником прогресса. Долгими зимними ночами и днями он спал и видел то, что ему хотелось сделать с муравьём и со своей младшей бочкой.

Шло время. Младшая бочка с Панкратом уехали в далёкий Тьмутараканск и там поступили в университет. В конце концов, они даже защитили диссертацию "О влиянии двадцатиминутного бега по кругу с зубной щёткой на медведей гризли". Прослышав об этом, Василий сначала страшно разгневался и пообещал в сердцах порвать мерзавцев на мелкие кусочки, как Тузик грелку. Но вскоре остыл, потому что Тьмутараканск далеко, а хозяйство оставить не на кого.

Средняя бочка продолжала наблюдать звёзды, всё реже поднимаясь из колодца. Она услышала музыку сфер, постигла тайну всего сущего и даже разгадала страшную загадку исчезающих чайных ложечек и авторучек в учреждениях. Однажды она так сильно задумалась, что упала в воду. И утонула, поскольку была дырявая, а плавать не умела.

На похороны собралась добрая половина леса. Среднюю бочку в лесу любили почти так же, как старшую. Если старшая давала часто и всем, потому что была добра, то средняя давала редко, но помногу просто по-рассеянности. Младшая бочка с Панкратом на похороны не приехали, только прислали душераздирающее соболезновательное письмо на розовой бумаге с купидончиками, подписанное «Ваши навек Паня и Ботя».

На поминках Василий упился в зюзю, но прежде навешал люлей всем, кто попался под горячую лапу. Размазывая слёзы по мохнатым щекам, он бил себя в грудь и кричал, что его средненькую погубили завистники и ретрограды. Что прогресс науки не остановить, и что человечество ещё доберётся до звёзд и покажет им всем Кузькину мать.

После чего Василий ушёл в длительный запой. Лечивший его доктор прописал медведю любовь к прекрасному. Поелику заниматься мордобитием Василию строго-настрого запретили под страхом вечного отлучения от выпивки, он обратился к тому единственному светлому, что у него ещё оставалось в жизни – к своей старшей бочке мёда. Она по доброте душевной медведю никогда не отказывала, и Василий в короткий срок обожрался до апоплексического удара.

На похоронах плакали все, кто от радости, кто от облегчения. Приехали даже младшая бочка с Панкратом из Тьмутараканска. Они забрали старшую сестру в город, и на этом прекратился род лесных медовых бочек.

Далее идёт сказка именно про это самое. Кому не нравится, просто не читаем. Остальные заходят под кат :)

 Извините, если кого обидел. Текстик совершенно несерьёзный!

Из высокой кирпичной трубы большого приземистого здания без окон валил едкий вонючий чёрный дым.

- Какие всё-таки эти эльфы мерзавцы! – проворчал еле слышно, чтобы кто-нибудь из оккупантов ненароком не услышал, гоблин Аргхум. – Как только столицу захватили, сразу принялись этот ужас строить. А теперь что ни день, так гоблинским духом горелым и несёт!

- И ведь ни одного гоблина из тех, кто в это здание вошёл, больше не видели. То есть, что-то, конечно, видели, но назвать это гоблином уже никак нельзя, - горько заключил Грыхуш, приятель Аргхума.

- Всё жгут и жгут, чтоб им сдохнуть! – в сердцах воскликнул Аргхум.

- Тише ты! Смотри, попадём из-за тебя в беду!

- Да какая разница, всё равно рано или поздно придёт и наш черёд. И никуда не спрячешься. Явятся с оружием, чтоб не сопротивлялся, и отведут в это самое здание, с трубой-то. Сначала разденут догола, и одёжду унесут жечь. А потом…

- Да, потом точно конец… - и оба гоблина, не сговариваясь, с ненавистью посмотрели на строение, на фасаде которого было написано большими буквами на двух языках, эльфийском и гоблинском: «БАНЯ».

- Оба-на, и откуда ж ты такой взялся?! – прохрипел Змей Горыныч, глумливо разглядывая Иванушку-дурачка.

- Из леса, вестимо, - ответил Иванушка, в свою очередь, с неприязнью глядя на Змея.

- Слышь, чудо-юдо, я тебе что-то показать хочу!

- И чего ж ты мне, красавчик, покажешь?!

- А вот наклонись, тогда увидишь.

Змей Горыныч склонил свою голову на длинной изящной шее к Иванушкиному лицу.

- Ну?

Иванушка молниеносно выбросил вперёд правую руку в боевой перчатке и ткнул дракона прямо в глаз.

- Уйя-а-а! – взвыл Горыныч от боли и обиды.

Из его глаз брызнули слёзы.

- Хех! – выдохнул Иванушка, взмахнув мечом, который прятал за спиной в левой руке.

Голова Змея Горыныча шлёпнулась на землю, заливая всё вокруг кровью.

- Ну вот, зачем ты его сразу мечом-то?! – спросила правая Иванушкина голова.

- А чтоб не насмехался, скотина! – ответила левая.

Ворону трясло от злобы и усталости. Вот уже полчаса она сидела на неудобной заострённой  верхушке тощего столба линии электропередач, широко шагавшей редкими столбами через колхозное поле.

В клюве ворона сжимала здоровый даже по её ненасытным меркам полукруг сыра. Этот сыр она спёрла на сыродельне местного колхоза, и собиралась переправить к себе в лес. Кусок был настолько большим, что ни о каком длительном полёте не могло быть и речи. Приходилось часто отдыхать, причём для отдыха ещё нужно было найти укромное место.

К несчастью, вороне не повезло с этим столбом. Она взлетела на него из последних сил, спасаясь от лисы, и только потом поняла, что влипла. Чем дольше ворона сидела на столбе, тех хуже ей становилось. Опустить сыр было некуда. От длительного напряжения сводило челюсти. И на то, чтобы лететь дальше, сил тоже не было, если конечно не избавиться от сыра.

Лиса расхаживала под столбом, изредка задирая голову, и нудила, нудила… «Спой, светик, не стыдись! Голубушка, как хороша!» - доносилось неразборчиво снизу. Торопиться лисе было абсолютно некуда, в отличие от вороны.

Здесь, наверху, дул холодный пронизывающий ветер. И чем дальше, тем больше хотелось есть. А хуже всего то, что никак нельзя было кусать сыр. Наверно, даже собака Павлова так не мучилась, ведь её не заставляли держать еду в пасти. Ворона подумала, что теперь она не отказалась бы даже от одного из этих кислых до оскомины зелёных яблок, усыпавших к осени полудикие яблони в деревенских палисадниках. Наконец она решилась.

«Будут и у нас яблочки, может даже глазные, моя прелесссть!» - ухмыльнулась она про себя. Внимательно наблюдая за лисой, ворона дождалась подходящего момента и, не издав ни звука, открыла клюв.